Глава третья. Шторм бушует. Опции

[Всадник]

И война началась... 

[Крыс]

22 – 24 числа месяца Зерна

Беспокойно стало на Вшивом конце, нехорошо…
Уже до всех дошло, что столицу возьмут, как бы там Лорд Клинок, он же герцог Амарра, не ухищрялся. Нам-то, в принципе, все равно, но за штурмом следует резня – так, нет? Мы сторнийцам с лирийцами без надобности… так нам казалось, а вот поди ж ты – чума.
Вот теперь хуже уже некуда. Все трущобы – Земляной город, Хосо, Тени и мой родной Вшивый конец – метались кто в панике, а кто уже и в чумной горячке. Вокруг них стояло густое оцепление из бесполезных гвардейцев и непреодолимых светляков. Три первых района Нижнего города уже вообще потеряли человеческий облик, а Тени так вообще выгорели почти начисто. Мы еще бодрились, а нервный там смех или какой – так это ж не важно…
Вот и сегодня, двадцать второго, мы собрались в трактире у Форли. Старина уже заболел, но оттягивался как мог. За выпивку у него уже никто не платил, ровно как и за официанток. Правда, те пускали к себе только здоровых – больным оставалось лишь нажираться с целью умереть в пьяном сне.
Я был здоров и весел, хотя мародерство и нагоняет скуку. На этот вечер я взял с собой гитару, дабы привить умирающим вкус к жизни.
После того, как все приняли по третьей, я вышел из-за стойки с намерением сыграть что-то радостное.
Когда волочиться я начал за нею,
Немало я ласковых слов говорил,
Но более всех
Имели успех
Слова «Мы поженимся, Шела О’Нил!».

Дождался я брака,
Но скоро, однако,
Лишился покоя, остался без сил.
От ведьмы проклятой
Ушел я в солдаты,
Оставив на родине Шелу О’Нил.

Решился я вскоре
Бежать через море,
С колонной сторнийцев в атаку ходил
Навстречу снарядам,
Ложившимся рядом
С шипеньем и свистом, как Шела О’Нил!

У Рикарда в войске
Я дрался геройски,
Меча не боялся и с болтом дружил.
Нет в мире кинжала
Острее, чем жало
Безжалостной женщины – Шелы О’Нил!

Часть заржала. Кто-то даже захлопал. Я исполнил коротенький тост:

У которых есть, что есть – те подчас не могут есть,
А другие могут есть, да сидят без хлеба.
А у нас тут есть, что есть, да при этом есть, чем есть, -
Значит, нам благодарить остается небо.

Как я и рассчитывал, в смехе преобладал сарказм.
Наш Форли пива наварил
И всех друзей позвал на пир.
Таких счастливых молодцов
Еще не знал огромный мир!

Никто не пьян, никто не пьян,
А так, под мухою, чуть-чуть.
Пусть день встает, петух поет,
А мы не прочь еще хлебнуть!

Все молодцы, мы дружно пьем.
Три бочки и десяток нас.
Не раз встречались вдестером
И встретимся еще не раз.

Что это – старая луна
Мигает нам из-за ветвей?
Она плывет, домой зовет…
Нет, подождать придется ей!

Последний тот из нас, друзья,
Кто первым ступит за порог.
А первый тот, кого струя
Из нас последним свалит с ног!

А вот это было встречено приветственными криками. Песня легла очень по месту.
-А вот это – для Сью, Салмы и, конечно же, Аши, если она здесь.
Растет камыш среди реки,
Он зелен, прям и тонок.
Я в жизни лучшие деньки
Провел среди девчонок.

Часы заботу нам несут,
Мелькая в быстрой гонке.
А счастья несколько минут
Приносят нам девчонки.

Богатство, слава и почет
Пленяют наши страсти.
Но даже тот, кто их найдет,
Найдет в них мало счастья.

Мне дай свободный вечерок
Да крепкие объятья –
И тяжкий груз мирских тревог
Готов к чертям послать я!

Пускай я буду осужден
Судьей в ослиной коже
Но старый мудрый Соломон
Любил девчонок тоже!

Сперва мужской был создан пол.
Потом, окончив школу,
Творец вселенной перешел
К прекраснейшему полу!

Сью и даже Салма зарумянились. Вдруг на передний план вышла гораздо менее румяная Аша. Вот теперь самое время сменить репертуар. Смотря ей в глаза, я спел вот что:
Милорд спешит в поля, в леса,
Не взяв ни сокола, ни пса.
Не лань он ищет в эту ночь,
А Дженни, фермерскую дочь.

Миледи так нежна, бела,
Но не она ему мила,
Не знатный род ее, не честь,
А то, что дал за нею тесть.

Где перепелка меж болот
Сквозь вереск выводок ведет,
Там девушка живет в тиши,
Цветок, раскрывшийся в глуши.

Две стройных ножки поутру
Скользят по мшистому ковру,
И смех играет, как алмаз,
В зрачках задорных синих глаз.

Осанка леди и наряд –
Образчик вкуса, говорят.
Но та сулит нам рой утех,
Кого мы любим больше всех!

Теперь уже синеглазая Аша вспыхнула, как Тени. Опустив очи долу, она удалилась в дальний конец зала и оттуда принялась бросать на меня короткие взгляды. О, вечер даром не прошел!
Покинув зал парой часов позже, я присел на раздолбанную коновязь и принялся ждать. Благодаря своим певческим упражнениям я не успел выпить сколько-нибудь значительное количество хмельного и был приятно трезв.
Минуты через полторы (быстро, однако) мое ожидание окончилось – из «Старого ведра» вышла Аша.
-Сир Крыс? Вы здесь? – прокричала она, рассчитывая дозваться якобы уходящего меня.
Я своей фирменной скользящей походочкой подкрался к ней…
-Не сир, Аша. Просто Крыс.
Она вздрогнула и обернулась.
-Это вы?
-«Вы» Откуда такая… изысканность?
-Ну, я читала кое-какие книги, папа их, ну, украл как-то, а продать не смог. А я читать умею – мама научила.
-Любопытно. Так ты меня звала?
-Понимаете…
-Аша! Мы с тобой родились во Вшивом конце. Давай на ты, без церемоний.
-Хорошо, Крыс… Так вот… Мне еще никто не пел. Обычно или так пытаются влезть, или деньги суют. А я… ну, не могу я так!
Краснеть я не умею, так что без комментариев.
-Ну и?
-А вы… Ну, не такой…
-Думаешь, девочка?
-Я… я говорила с дядей Форли. Он хороший, вообще-то. Он мне про вас рассказал. И Сью мне про вас рассказала… И еще некоторые…
-Аша, на ты…
-Ладно. Но я все равно думаю – вы не такой! Вы не похожи на… ну, на этих! – она указала на трактир.
-Все правильно – я хуже, - идея попользоваться девчонкой ушла далеко назад, почему-то захотелось поговорить. Бывает…
-Нет! И Крысом ты зря себя называешь!
-Ха! А ты знаешь, ПОЧЕМУ я так прозываюсь?
-Ну, ясно же – крысы, они опасные и противные… ой, извини…
-Все правильно, но не из-за того. Нет ни одной твари умнее и хитрее крысы. Только люди, да и то не все.
-Да, и дядя Форли говорил – умный ты… А еще говорил, что ты никого не любишь. Правда?
-Правда, - все, как на девчонке на Аше можно ставить крест.
-А может, это потому, что тебя никто не любит?
-Не знаю. Не думал об этом, - думал, еще как думал, а толку ноль.
-А почему не любят тебя – знаешь?
-Ну скажи мне, дураку…
-Да вот именно потому, что ты не похож ни на кого… - вот я так же и думал когда-то давно, только вот ей зачем знать?
-Так все за своего принимают, и ничего.
-Ну, ты притворяешься таким, вроде как дядя Форли, только иногда перебарщиваешь! Вот откуда все это, что ты беспредельшик и душегуб… Но вот не такой ты. Вот смотрю я на этих всех, и аж противно. А на тебя смотрю – и аж жарко внутри…
-Без толку это, девочка. Вот ты говоришь – никто меня не любит. Ха! Да я любую в себя влюбить могу: Сью, или там тебя… Но мне что, легче? Вот я тебя захотел – и ты влюбилась. Просто жалко мне тебя, умненькая так как.
-То есть ты это все сыграл… просто так? Потому что девочку на ночь не нашел?
-Ага.
-А мне все равно!
Блиииин… Ей все-таки удалось меня шокировать…
-Как – все равно???
-Да вот так! Нравишься ты мне, Крыс. Что-то я в тебе вижу… Да такое, чего у других нету.
-Нет во мне ничего. Ничего хорошего, по крайней мере.
-Есть.
-Нет.
-Есть!
-Нет.
-Есть!!!
-Нет. И не ори.
-Слушай, Крыс! Ты меня тут ждал?
-Ждал.
-Вести меня куда-то собирался?
-Собирался.
-Ну и веди!
-А оно тебе надо?
-Если ты не заметил, у нас тут чума. Умереть я могу в любую секунду, так и не попробовав…
-Стоп! Так ты что, никогда не…?
-Никогда.
-Блиииин... Ну, тогда тебе точно не ко мне…
-А к кому? К одному из тех медведей? Слушай, не валяй дурака. Я хочу, и ты хочешь. Все просто.
Ну, как говориться, я предупреждал… Я свел девчонку в свою текущую берлогу и сделал все, чтоб показать ей небо в алмазах. По-моему, алмазы получились карат в сто каждый…
А утром она уже металась в жару…
А, ЧЕРТ!!! Девчонка была больна, и уже дня два, по всем признакам. А мне – ни намека! Хотя намеки-то были, но… Я – идиот, полный и ничем не разбавленный. Она же живет в одном доме с Форли, а тот вообще больше на том свете, чем на этом! И после этого – да чтоб она здорова? Не смешите мои сапоги.
Аша умирала. Вряд ли она даже дотянет до вечера… Вывод? Покойник ты, Крыс. И никто не узнает, где могилка твоя… Хотя там и знать-то некому, разве что Маме Делорм, но если старая ведунья переживет и это, то всегда сможет вызвать мой дух и спросить, где точно я подох. И уж тогда я с полным основанием смогу заявить ей, что мне не повезло.
Радовало лишь одно. Обломись, Судьба! Фиг тебе, а не подвиг! Крыс выскользнул-таки из твоих когтистых лап, притом через то самое место, через которое всякие идиоты из песен попадают в твой капкан.
Существовала возможность, что я выздоровею, но если честно, то ни фига подобного. Это вон дворяне с их лекарями да светляки с их магией выздоравливают, а тебе, Крыс, дулю размером с арбуз…
По всему выходило, что завтра должна начаться горячка, а послезавтра меня уже не будет. Все это время надо было куда-нибудь деть…
До четырех пополудни я сидел с Ашей. Я не упрекнул ее ни единым словом – зачем? Поступок был чисто в моем духе. К тому же девочка и так большую часть времени провела в жутком бреду, звала маму, кричала, что сгорает… В краткие моменты просветления она плакала, шептала, что не хочет умирать, стискивала изо всех сил мою руку, словно надеясь удержаться в этом мире… Но Крыс не был опорой никогда и никому, и в пятом часу Аша умерла.
Ее тело я отнес в «Старое ведро», и никто не издал не звука, пока Форли, весь сотрясаемый ознобом, не вышел со мной на задний двор трактира – был у Форли такой крохотный, но ухоженный палисадничек. Там мы Ашу и похоронили. Пока копали яму, Форли рассказал, что утром умерла Салма, а Сью обнаружила у себя пятна… Первый ком на ее тело бросил я – так как-то получилось. У изголовья могилы мы вкопали дубовую доску, и я (у трактирщика тряслись руки) написал черной масляной краской: «Аша Брайтгриф. Спи, девочка». После мы пожали друг другу руки (а чего теперь мне бояться?), он вернулся за стойку, а я ушел куда шагалось…
Всю ночь я ходил по улочкам и убивал мародеров. Это меня успокаивало… Деталей не помню.
Утром я решил извиниться перед всеми, по чьей душе я прошелся в грязных сапогах. Не то чтоб я сожалел, но, может, им легче будет… Но оказалось, что все они умерли. И старый гончар с женой, чью маленькую внучку я украл по заказу одного старого козла. И девушка, которой я изрезал все лицо, когда она попыталась залезть мне в карман. И паренек, сестра которого умерла из-за того, что я был слишком пьян, чтобы точно кинуть нож. И та старушка, дочь которой я посадил на травку потому, что по ясной голове она меня сторонилась. Все они умерли, и никто, кроме парня, потерявшего сестру, – от чумы. Нет, обычно это была петля или что-то из той же серии.
Я ходил, как лунатик, часов до семи. А потом я вдруг понял, что горячка ко мне не торопится… На радостях я упился в хлам у того же Форли, тоже пьяного в честь того, что он, похоже, пережил свою чуму. Забавно, когда мы хоронили Ашу, оба чувствовали себя покойниками и относились друг к другу с этакой кладбищенской солидарностью. Сейчас же мы окончательно сроднились на почве чудесного выживания и алкогольной радости. До сих пор помню, как мы заплетающимися языками пели:
Пусть всегда будут деньги!
Пусть всегда будут карты!
Пусть всегда будет пиво!
Пусть всегда будем мы!
Наутро я чувствовал себя на редкость фигово, но это лишь доказывало мое присутствие среди живых. Понятное дело, я был рад невероятно. Хотелось прыгать до потолка и целовать камни родных улиц.
Это был знак. Явно. Нет,  я не изменил своего гадственного отношения к Судьбе, если эта слепая сила уберегла меня от чумы, то стоит оказать ей ответную любезность.
Мама Делорм, с которой я решил посоветоваться, была немногословна, но категорично заявила, что надо уходить за оцепление – тут от меня пользы не будет. В ответ на резонный вопрос, как же мне пробраться за черту, Мама Делорм рассказала, что черта проведена по городским улицам и тянется высоко в небо.
Я сразу смекнул, что идти «над» и «по» - самоубийство. Но есть еще и «под»…
О своем вояже по фалесской канализации я мог бы многое рассказать. Только вот каждое второе слово было бы вырезано. Никогда прежде фраза «по уши в дерьме» не описывала ситуацию так точно. Тем не менее, я упрямо шел по темным коридорам с наглухо запаянным тюком (нормальная одежда, деньги, уйма крошечных метательных клинков, пара снадобий Матушки) за спиной. Я закутался в промасленную парусину с головы до ног, дабы вонючий поток ничего не разъел. Обоняние, острое от природы, мне пришлось глушить затычками и чесноком. В общем, это самое гадкое, что я делал за свою жизнь. Однако надо, ничего не поделаешь…
Страшный, вонючий, замурзанный, я выбрался из люка на ночные улицы Фалессы. Стояла тишина, нарушаемая лишь криками со стены. В ближайшей подворотне я переоделся и принялся чесать жбан на предмет дальнейших действий.